Крах коммунистических режимов в Европе и Советском Союзе связан не столько с социальным и политическим тупиком в зоне «реального социализма», сколько с психологической усталостью всех слоев общества от «официального единообразия» публичной жизни. Несвобода в условиях социализма переживалась остро и болезненно не одной интеллигенцией, она вызывала анархический бунт в душе каждого более или менее житейски трезвомыслящего человека. Антикоммунистическая волна конца 80-х - начала 90-х годов была столь мощной и крутой потому, что в массовом сознании произошло окончательное отторжение духовного суррогата коммунизма. Видимой причиной его падения могла стать любая либеральная инфекция, ибо коммунизм не имел иммунитета к свободе. Достаточно было одного только занесенного перестройкой либерального вируса «плюрализма» для того, чтобы тоталитарный идеократический режим в одночасье рухнул.
     Он был опрокинут либерализмом как антитезой несвободы. Либеральные лозунги свободы и прав человека сцементировали в единый блок приверженцев различных политических доктрин и взглядов. Именно идеалы либерализма смогли собрать под свои знамена многие миллионы, «неожиданно» выплеснувшиеся на площади и улицы восточноевропейских столиц, а затем крупнейших советских городов. Триумф либерализма в 1989-1991 годах в этой зоне «реального социализма» был полным и повсеместным.
     На это же время приходится и пик массовых ожиданий «российской» интеллигенцией немедленных и щедрых даров свободы. Казалось, что либеральные лозунги свободы и демократии реализуются на практике быстро и легко. Идеология либерализма, ставившая в центр социального мироустройства принципы гражданской свободы, воплотилась в лозунгах политической демократии, плюрализма, правого государства, гражданского общества.
     В период «бури и натиска» антикоммунистической революции эти лозунги объединили несоединимое – либерал-коммунистов, социал-демократов, национал-патриотов, клиро-монархистов и многих других. С крахом коммунизма развалился и этот еще недавно единый блок. Распад протолиберального потока «демократии» на многопартийные ручейки нанес первый жестокий удар по мифологизированному сознанию российской интеллигенции – митинговое единение, демократическая всесоборность оказались иллюзией.
     После августовских событий 1991 года достаточно быстро обнаружилась и «мнимость» многих «демократических» институтов и процедур. «Демократическая» власть на глазах вырождалась в борьбу за господство узкоэлитарных парламентских и правительственных групп, зачастую представляющих неономенклатурные интересы.
     Некомпетентность, как реальное качество бюрократической власти, стала явно преобладать над эффективностью, как ее желаемым качеством. Подлинная многопартийность, как институт политического представительства различных социальных групп и слоев, была заменена клубной эрзац-партийностью. Сегодня большинство партийных вождей никого кроме самих себя не представляет. Обеспеченность гражданских прав и свобод оказалась под вопросом по причине криминализации самого общества. Провозглашенное право народов на самоопределение и национальный мир на практике опрокидывается нарастающими межнациональными конфликтами, этническими войнами. Экономическая свобода в жизни подменяется разбоем спекулятивной «необуржуазии». И так далее.
     Любой принцип либерализма в нынешней российской действительности получает «превращенную», а точнее, извращенную, противоположную первоначальным целевым установкам форму.
     В сознании интеллигенции, да и в народном сознании в целом, интровертивные представления о свободе оказались в противоречии с экстравертивными феноменами свободы. Результат может быть один – фрустрация общественного сознания. Именно с этим связаны общественная усталость, апатия, разочарование и неверие в демократию. Ряды сторонников демократической власти тают, проблемы нынешних властей становятся массам безразличны.

     Идеология либерализма находит свое воплощение в западных демократиях в институтах гражданского общества и правового государства. Философия гражданских прав и свобод легла и в основу российской реформы. В кратчайшие сроки были разработаны и приняты многие законодательные акты, призванные создать правовую основу для «введения» рыночной экономики, формирования правового государства, построения гражданского общества. Венцом законодательной деятельности явилось одобрение Съездом народных депутатов проекта новой Конституции, безусловно, суммирующей в себе все достижения мировой конституционной мысли. Однако достаточно быстро обнаружилось, что громоздкая правовая надстройка как бы зависла в воздухе: «хорошие» правовые нормы не регулируют реальных общественных процессов. Право и закон – сами по себе, а жизнь – сама по себе. Картина зеркально отражает взаимоотношения права и общества в роковой предавгустовский период существования СССР.
     В чем причина социального парадокса? Очевидно, из тоталитарного равенства нет прямой и короткой дороги в общество гражданское. В странах «западной цивилизации» оно создавалось столетиями: формировался национальный рынок, шла тяжелейшая борьба за гражданские права, складывался парламентаризм. Обвал тоталитарной системы, политического и хозяйственного равновесия порождает не гражданское общество, а ведет к атомизации социальной жизни, ее «варваризации». Рынок оборачивается первобытной толкучкой, приватизация собственности – ее легальным разграблением. Демократия как власть народа все более подменяется властью различных «групп влияния». Свобода на местах оказывается под угрозой со стороны этнократов и регионократов и т.д. В итоге вместо восходящего процесса создания гражданского общества происходит «варваризация» как скачкообразное движение вспять.
     Безусловно, здесь речь идет лишь о тенденциях «перерождения» демократии, но не замечать их невозможно. Процесс самоотрицания демократии получает сегодня и своего рода идеологическую интерпретацию. Нынешнее состояние общества является скорее «вырожденной демократией», которая по своим этическим качествам не отличается от диктатуры тоталитарного типа» (Валерий Лебедев. – См.: Независимая газета, 06.10.1992).
     Натолкнувшись на острейшие противоречия переходного периода, «демократы» готовы сменить свои идеологические парадигмы. «За год после путча выяснилось, что демократические силы сами не в состоянии руководить Россией» (Гавриил Попов. – См.: Независимая газета, 08.10.1992).
     Если Попов поддерживает путь «аппаратных реформ», то другие представители демократического лагеря, напротив, его отвергают. «Поддержки со стороны людей, последовательно демократически настроенных, Ельцин сейчас не заслуживает. Власти России, им возглавляемые, в целом не сумели или не захотели осуществить за год необходимые и возможные перемены» (Леонид Баткин. – См.: Мегаполис-экспресс, 23.09.1992).
     Все больше распространяются настроения пораженчества, обреченности: «Идея демократии в России погибла» (Юрий Щекочихин. – См.: Литературная газета, 18.11.1992).
     В чем причина таких умонастроений и оценок? Мне представляется, что свести ответ на этот вопрос к борьбе реформистских и реваншистских сил, видеть причину кризиса лишь в сопротивлении «консерваторов и экс-номенклатуры», в противоборстве «хорошей» исполнительной и «плохой» законодательной власти было бы не только неверным, но и политически опасным заблуждением. Глубина нынешнего социального кризиса в России связана не столько с противоборством различных политических сил, которые в конечном счете лишь отражают сложные коллизии жизни, сколько с противоречием, с которым мы столкнулись в последний год, – между прогрессивными, действительно меняющими повседневную реальность целями реформаторской политики и огромной инерционной системой доставшегося нам в наследство государственного социализма. Правящие круги не смогли правильно и масштабно это оценить и потому рассчитывали на более быстрые и менее болезненные темпы реформаторских изменений. Однако действительность вносит жесткие коррективы и в подобные представления, и в политику Правительства.
     Надежды на то, что с устранением тоталитарного режима российское общество непосредственно вступит «в демократию», что здесь одномоментно утвердятся гражданское общество и демократическое государство наподобие западных демократий, оказались утопичными. Речь идет не об особых путях России в мире, а об особом периоде нашей истории, не имеющем аналогов.
     Мы убеждаемся в том, что переход от тоталитарного общества к демократическому требует такого периода. Именно в этот отрезок времени создается экономическая база демократии – основанная на частной и публичной собственности смешанная экономика, ликвидирующая сверхмонополизм государства. Тогда же происходит и становление гражданского общества как сообщества граждан, свободно распоряжающихся своей собственностью и трудом, то есть идет формирование личности, экономически независимой от государства. В переходный период оформляется и вся система правового государства – через реальную многопартийность, отражающую интересы всех вновь образовавшихся слоев общества и обеспечивающую торжество закона и незыблемость конституционного порядка. Без всего этого нет и реально работающей системы демократии. Необходимо констатировать, что, провозгласив принципы демократии в России, в действительности общество смогло сделать к ее становлению лишь первые шаги.
     Ясно, что политика «революционизма», ставящая своей целью немедленный скачок столь сложной и трудной в своей истории страны, как Россия, в «царство неограниченной свободы», может привести только к хаосу и распаду. Понимание того, что на пути к работающей демократической системе встает необходимость решать особыми средствами особые задачи переходного периода, позволяет по-новому взглянуть на все происходящее.
     Драматизм России сегодняшнего дня заключается в том, что народный порыв к демократии и свободе не подкреплен реальной экономической, социальной и политической базой для действительно демократического пути развития. Более того, в условиях переходного периода все мы живем в своеобразном синкретизированном обществе, где причудливо соседствуют сохранившиеся мощные блоки наследуемой нами системы государственного социализма и элементы демократической свободной организации жизни. И соотношение этих разнополярных элементов – далеко не в пользу демократических тенденций. Идущее в недрах российского общества жесткое противоборство сохранившейся прежней хозяйственной и социальной системы и вводимых новых принципов хозяйственной и общественной организации не только привело в конечном счете к противоборству властей в их высших и низших эшелонах, оно грозит стихией государственного и общественного распада. В результате этого может быть утрачено управление процессами преобразований, и власть может оказаться опрокинутой неуправляемой стихией. Непонимание внутренних сложностей переходного периода, грубые ошибки в деятельности институтов власти уже привели на практике к нарастанию угрозы неуправляемости в обществе и государственной жизни.
     За прошедший год власти и все мы смогли убедиться в том, что доставшаяся нам от прошлого инерционная система способна поглотить демократические начала и даже «вывернуть» сами принципы демократии наизнанку. Так, стремление превратить всех граждан Российской Федерации в полноправных собственников в реальной жизни получает извращенную форму номенклатурного перераспределения госсобственности – реальными собственниками государственного имущества становятся узкие слои постноменклатуры, финансовых спекулянтов, коррумпированных чиновников. Если не противостоять этой тенденции, то вместо провозглашенного «свободного рынка» можно получить рынок бюрократически-криминальный. Трудно рассчитывать, что в таком случае власть получит широкую народную поддержку.
     Российские реформаторы решительно отвергли практику социального уравнительства. Но стихия распада прежних форм хозяйствования приводит к полярной маргинализации общества – образованию небольшой группы скоробогачей на одном полюсе и накоплению огромной массы бедняков – на другом. Такой процесс не имеет ничего общего с философией «третьего класса», в которой основой богатства являются труд, квалификация, умение и талант. Формирующаяся линия на «скоробогачество», основанное на спекуляциях и сомнительных махинациях, противоречит народной этике и традициям. И этот факт становится сегодня очевидным не только для «патриотов».
     Под угрозой оказываются гражданские права и свободы. Сама свобода приобретает форму анархии, связанную с неуважением к закону, разгулом преступности, бессилием перед ней правоохранительных органов. Такую «свободу» народ не приемлет, а бездействие властей может оценить только как безвластие, и в этой своей оценке будет прав.
     Сходная картина складывается и в государственных структурах. Конституционно в России провозглашено разделение властей. Однако на практике оно подменяется попытками установления единовластия отдельных ветвей. Естественно, что результатом становится противоборство, ослабляющее в целом государственную власть и вызывающее общественное недоверие к любой ее ветви.
     Федеративным договором, закрепленным конституционным образом, предоставлены широкие права для свободного развития всех республик и национально-территориальных образований России. В действительности же демократическая линия на равноправие и свободу народов подменяется этнократическими кругами политикой прав и свобод, прежде всего, для «своего», «коренного» народа. А это ведет к национальной вражде, разрушает целостность федеративного Российского государства.
     Наконец, политическая демократия в посткоммунистический период зачастую вырождается в борьбу узких политиканов. В стране пока не создана реальная основа многопартийности как механизма, отражающего подлинные интересы различных слоев и многочисленных групп населения. В итоге Россия получила «стихийную демократию», с одной стороны, и кризис власти, наглядно проявляющийся в противоборстве законодательной и исполнительной ветвей, – с другой. Руководство страны понимает опасность такого положения, дискредитирующего власть в целом и ведущего к ее параличу. И все же стихия политической борьбы берет верх над рациональными решениями.
     Подобное состояние общества, связанное с его расколом, чрезмерной политизацией, кризисом практики и самой идеологии демократизма в России, весьма опасно. Оно делает крайне неустойчивым социальное равновесие и может привести к самым неожиданным политическим сдвигам: установлению неототалитарного режима либо к гражданской войне с тем же конечным результатом. Безысходный круг нашей истории вновь готов замкнуться: либерализм, разрушив тоталитарный коммунизм, самоотрицает себя, ибо не находит в российских условиях благодатной почвы для становления и развития. Время покажет, какой ответ будет дан на императивы сегодняшнего дня.

     Крах иллюзий относительно будущности СНГ как о свободном и равноправном Содружестве подвергает сомнению жизненность принципов либерализма и в этой сфере. Признание равенства прав для всех народов на деле оборачивается закреплением приоритетов для «коренных», «титульных» наций в ущерб другим народам и национальным группам. Идея многонациональной федерации не прошла ни в одной из бывших республик Союза ССР. Мало того, в ряде случаев (в Грузии и в Азербайджане) был поставлен под вопрос сам принцип автономного развития «некоренных» народов. Острый национальный кризис, являющийся как раз следствием отхода от философии гражданских прав и свобод, завтра может взорвать зыбкую стабильность в Латвии и в Эстонии.
     Да и в самой России достижение правового равноправия различных этнических групп остается остроактуальной задачей. Национальный кризис посттоталитарного российского общества порождает полярные подходы к проблеме. Одни, заботясь «о государственной целостности Отечества», объявляют непримиримую борьбу «президентскому беззаконию» (групповое обращение в связи с запретом деятельности ФНС), другие предлагают окончательно разатомизовать «тоталитарную» Россию. Более оригинальной и неожиданной представляется вторая точка зрения. Так, в мартовском номере нью-йоркского журнала «Комментарий» известный американский политолог Ричард Пайпс задается вопросом: «Почему для России спасительно распадаться до тех пор, пока ничего не останется от ее учредительных структур?». И отвечает: «Потому, что нет иного пути, на котором Россия могла бы избавиться от своей патримониальной – «родовой» – ментальности и от коммунистических кадров, в коих эта ментальность воплощена. Такого рода радикальная хирургия – обязательная предпосылка всякого истинного прогресса».
     Близкая позиция была изложена и российским политологом Дмитрием Ольшанским в еженедельнике «Россия» (1992, ? 27) и «Независимой газете» (от 16.01.1992). В этих публикациях он выступил с парадоксальным открытием: русских как нации не существует. «Русские как сколь-нибудь единый и целостный этнос, как реальная общность, обладающая единым специфическим национально-этническим самосознанием, уже почти не существуют». Рассматривая феномен тоталитарного общества в России, автор исходит из неизбежности и желательности «тотального распада» – «чашу придется испить до конца. Развалился Союз – разваливается Россия. Эпизод с Чечней – лишь еще одно подтверждение. Дальше будет больше. Начнут «уходить» автономии, затем регионы (скажем, в виде «свободных экономических зон»), затем появятся все более мелкие единицы распада». И так далее – города, кварталы, дома, квартиры, семья. «Не семья, а индивид становится атомарной единицей распада». Империя превращается в ничто. А затем? Затем созидание – «спустя время что-то еще может получиться и «склеиться» на совершенно новой основе». Вот такие судьбы и такой печальный путь предрекаются России и русскому народу.
     В своей публикации в «России» Ольшанский, сохраняя в целом парадигму национальной русской обреченности, выдвигает в позитивном плане идею русской государственности – «давайте конституциируем Русскую республику как центр будущей национальной защищенности и в перспективе межнациональной стабильности всей страны. Не надо гнаться за размерами территорий – достаточно иметь такое государственно-территориальное образование хотя бы в качестве символа». Вот так: для более чем 110 миллионов русского населения в России, составляющего здесь 82,6 процента всех жителей (французов во Франции – 83 процента), хотя бы небольшое символическое русское государство. Неужели таков драматический финал русской истории: начав с Московского княжества, русское государство им же и завершит?
     Однако при трезвом и спокойном взгляде на действительность подобный путь представляется антиисторическим. Историю вспять не повернешь. Тоталитаризм в России (как и во всех восточноевропейских странах) развивается не по модели «атомарного» демонтажа, реализованной американцами в послевоенных Германии и Японии. Напротив, везде, в Восточной Европе и бывшем Советском Союзе, происходит эволюция тоталитарных управленческих структур, их переструктуризация, как это было в «постфашистских» Португалии и Испании. Именно в самоэволюции – принципиальное отличие посткоммунистической России от оккупированных посттоталитарных Германии и Японии, где союзническая администрация взяла на себя функции «государства». Не замечать этого – значит не видеть сути, главного – того, что происходит с коммунистическим тоталитаризмом в нашей стране, да и в других постсоциалистических государствах.
     Для русских, проживающих в России, может быть только одно государство – Россия. Нет надобности доказывать, что русские – полноценная нация, что это – жизнестойкий, талантливый, в высокой степени самоидентифицированный народ. Рассуждения о национальной неполноценности русских, мягко говоря, несерьезны. Как несерьезны и попытки заявлять нечто подобное о каком бы то ни было другом народе. Любой народ самоценен. Это – аксиома. Безусловно и то, что у каждого народа своя самобытная история. Самобытность Российского государства, как и исторически предопределенное условие формирования русского народа (да практически и любого другого на территории СССР), заключена во взаимной инфильтрации различных этносов. И дело не только в повсеместном укоренении русских на всем пространстве России. Речь идет именно о взаимоинфильтрации различных народов и этносов. Так, в Карелии второй по численности постоянной этнической группой являются белорусы, а в Магаданской области третью по численности этническую группу составляют украинцы. В Восточной Сибири в число пяти лидирующих этнических групп входят татары и т.д.
     Мирным путем этническое пространство «Россия» нерасчленимо. Это понимают и сторонники теории фатального распада, когда обозначают его пути – «вплоть до гражданской войны». Но и таким образом его не расчленить. Использование силовых методов с неизбежностью вызовет в России установление русского националистического режима, скорее всего, фашистского толка, и восстановление Российской империи. Пайпс и Ольшанский считают это невозможным. Однако, думается, при распаде России только это и возможно. Путь этот мы уже проходили в 1917-1922 годах. Россия неуничтожима. Любые «поддразнивания» русских – будь то в пределах России либо за ее пределами в экс-республиках Союза – катастрофичны. Нужно отчетливо понимать, что лишение русских гражданских прав в «независимых государствах» бывшего Союза ССР – это прямой путь к войне. В целом с распадом СССР впервые за весь послевоенный период опасность «малых» и «больших» войн резко возросла. Дестабилизация политической ситуации происходит во всей Европе, но последняя пока благодушествует, считая, что Приднестровье и Карабах ее не затронут. Если бы так! Сегодня все попытки создания «этнически чистого» государства – «русского», «украинского», «татарского», «латвийского» и пр. – дорога к глобальной военной катастрофе.
     Независимые государства Содружества, включая Россию, внутренне друг от друга весьма зависимы. Каждое из них в отдельности и все они вместе могут выжить и мирно существовать только при одном условии – как многонациональные государства, где не стеснены гражданские права представителей всех этносов. Иной подход, ставящий целью создание «национального» государства, бесперспективен и опасен. Пуповину истории в одночасье не перережешь. Самой историей предопределено: государством для русских может быть только федеративная Россия, равно как и она является общим государством для всех народов и этносов, проживающих на ее просторах. Иного не дано.
     Бывшие союзные республики, разрушив унитарное государственное образование – СССР, «проскочили» медианную точку развития и стремительно приближаются к другой крайней точке: утверждению национального государства, провозглашающего свою суверенность в «абсолютной» форме. Сегодня это грозит и России. Ибо идеи национализма и либерализма несовместимы по самой своей природе. В случае укрепления «национальной» государственности в республиках бывшего Союза и республиках России произойдет свертывание демократических реформ и установление жестко авторитарных националистических режимов. В данном случае территория Союза, не исключая России, окажется ареной затяжных национальных и этнических войн (что наглядно подтверждает опыт Югославии).
     Альтернативой такому развитию было бы выдвижение на передний план (и особенно это важно для Российской Федерации) не чисто «национальной идеи», а идеологии толерантной государственности, исходящей из необходимости равных гражданских прав для представителей всех этносов и народов в федеративном государстве. Подобный подход привел бы к утверждению в бывших республиках Союза (России, Украине, Казахстане) близкого к федеративному типу государственного устройства. В данном случае «национальная идея», ограниченная «сверху» формой толерантной государственности и переведенная на уровень федеральных (либо самоуправляющихся) регионов, утратила бы свою разрушающую и потенциально агрессивную направленность.
     В практическом плане для выработки внутренней и внешней политики важно идею государственности отделить от чисто национальной почвы (у нас не может быть чисто «русского», «татарского», «чеченского» и т.п. государства) и связать ее с идеей общего Российского государства, единого и неделимого в своем федеративном устройстве.
     Во внешнеполитических отношениях со странами СНГ и бывшего Союза ССР для России принципиально важно везде (в Прибалтике, Молдове, Украине, других республиках) отстаивать права всех народов и социальных групп (русских, украинцев и других), если они там нарушаются. Это в полной мере относится и к поддержке права национального самоопределения – будь то на территории России либо иной бывшей союзной республики.
     Другой путь – путь искусственной государственной «национальной» самоизоляции российских республик или экс-республик Союза ССР; приход к власти в них репрессивных националистических режимов ведет к вооруженным конфликтам и прямо задевает национально-государственные интересы Российской Федерации. Доктринально это должно быть осознано государственными руководителями России и, соответственно, провозглашено в качестве важнейшей ее цели. Задача защиты гражданских прав и свобод всех граждан, национальных и этнических групп, выработка решительных мер по их защите в случае попрания либо нарушения должна стать центральной в политике российского руководства. Без этого не может утвердиться федеративная форма государственности на территории самой России, а стало быть, и гарантированы ее национально-государственные интересы.

     Все более нарастающий кризис в стране, раскол российского общества, все явственнее формирующаяся психология «гражданской войны» заводят политическую ситуацию в тупик.
     Существовавший в союзном государстве, равно как и существующий в настоящее время в России, механизм централизованного государственного управления был рассчитан на наличие монополизированной государственной экономики и строго «вертикальной» системы власти. Разрушение структур КПСС и образование «демократических» органов власти на местах по существу парализовали этот централизированный механизм управления. Попытки воссоздать его через президентские структуры породили самодовлеющий рост бюрократии, но не восстановили управляемости социальными и экономическими процессами. Да это и невозможно на основе прежних методов. В итоге огромная бюрократическая машина работает вхолостую, а экономические и социальные процессы становятся менее управляемыми.
     Этому способствует и принципиальная несовместимость унаследованного российской государственностью союзного «тоталитарного» механизма управления и возникших элементов «демократической» власти, которая сформировалась на волне противостояния коммунистическим структурам и не является в подлинном смысле слова представительной, то есть выражающей интересы всех социальных слоев. Верхушечный характер новой власти привел к ее фрагментации и инстинктивному стремлению утвердиться на иных положительных ценностях – идеях нации, «независимого» государства, традиционалистских ценностях. Это с неизбежностью вызвало противостояние исполнительной и представительной ветвей власти, поскольку и та, и другая, имея одну и ту же социальную основу, пытаются выступать монопольно от имени всего общества. Отсюда и попытки законодательной власти присвоить себе функции исполнительной, а высшей исполнительной власти, прежде всего Президента, приобрести прерогативы власти законодательной. В создавшихся условиях компромисс властей оказывается хрупким и недолговечным.
     Вся эта картина должна рассматриваться на фоне глубинных факторов, действующих на «разрыв» федеративного государства. Образование региональных и национально-государственных центров власти впервые за всю историю России меняет и роль власти общефедеральной. Экономический кризис, потеря управляемости из центра процессами социального развития лежат в основе усиливающихся центробежных тенденций. Надежды на местах, часто иллюзорные, самостоятельно, независимо от Москвы решить все свои проблемы приводят к переоценке наличных реальных возможностей для проведения курса на региональную самостоятельность. Эта тенденция педалируется и борьбой за власть различных местных «групп влияния». Безусловно, регионализация и самостоятельность не только неизбежны, но и продуктивны, но лишь в общей ткани федеративных хозяйственных и политических структур. Вместе с тем последнее в современной политической жизни ставится под вопрос. Развитие «национальной революции» привело к краху СССР и грозит единству федеративного Российского государства.
     Руководство России осознает вставшие перед ним политические вызовы, но зачастую действует импульсивно, не имея четкой программы для принятия решений, в силу чего его конкретные меры оказываются паллиативными и безрезультатными. Стремясь восстановить управляемость социальными процессами, оно, с одной стороны, пошло на восстановление «властных вертикалей» (союзные органы МВД, КГБ и армии практически без изменений были имплантированы в российские властные структуры, взамен оргструктур КПСС на местах созданы «президентские структуры» – региональные администрации), с другой, – предприняло ряд смелых шагов по перераспределению компетенций между центральными, территориальными и национально-государственными органами власти (с ними были подписаны договоры о разграничении предметов ведения и полномочий). Однако эти меры пока дали незначительный эффект.
     Создание новой «властной вертикали» без стабилизации экономических и социально-политических процессов в принципе неспособно восстановить государственную управляемость. Заключение же договоров с территориями и национально-государственными образованиями придало им не властно-устанавливающий, а декларативный характер, поскольку последние не содержали конкретного механизма исполнения федеративных законов и иных правовых актов Российской Федерации. Татарстан и Чечня вообще не подписали договоров, но их конституционный вызов остался без ответа. Попытки на VI Съезде народных депутатов России закрепить жесткий механизм реализации общефедеральных законов завершились провалом. Подобный механизм из-за давления со стороны национально-государственных образований отсутствует и в одобренном проекте новой Конституции. Таким образом, общая неопределенность государственного устройства Российской Федерации дополнилась и конституционным тупиком, в котором мы сегодня находимся.
     Очевидно, что любая власть в России не будет стабильна до тех пор, пока не произойдет социальная перекристаллизация в обществе. Отсюда и вытекают «прагматические» задачи нынешнего руководства – провести сверху глубокие экономические реформы. В специфических условиях реформируемой страны неизбежен отрыв власти от «широких масс», что серьезно ограничивает возможность борьбы с постноменклатурной, непомерно разросшейся, некомпетентной и бездарной «демократической» бюрократией. А она-то как раз и является одной из опор существующего режима и может быть размыта только по мере создания нового экономического базиса общества. Вероятно, следует смириться и с тем, что партийно-парламентская жизнь в основном носит декоративный характер: ни одна из партий и ни одно из движений не имеют пока массовой социальной опоры, отчего политика формируется только верхними эшелонами. Власть приобретает качества самодовлеющего «надстроечного», «надпартийного» рычага реформ. И это, возможно, на нынешнем этапе политической эволюции России также является закономерным. В целом в переходный период глубокой социальной трансформации само государственное устройство с неизбежностью будет иметь черты переходности.
     Несомненно, перед лицом набирающих динамику стихийных процессов власть не может оставаться пассивным наблюдателем. Напротив, именно от ее позиции в решающей мере зависит судьба преобразований. Власть выступает в качестве главного рычага реформ либо контрреформ, что всегда для Российского государства было традиционным. Складывается кажущийся парадокc: еще вчера «демократы» выступали против всевластия коммунистического государства, а сегодня готовы поддержать решающую роль государства в процессе демократических преобразований. Но противоречия здесь нет. Политическая роль существующих у нас властей заключается в том, чтобы обеспечить становление под государственной крышей гражданского общества и утверждение экономического и социального фундамента демократии. Это своего рода модель проведения реформ сверху при опоре на народную поддержку. Иных путей демократических преобразований в настоящее время в России просто нет.

      (Публикуется по: Актуальная политика. – 1993. – ? 1. – С. 15-19).