Несмотря на глубокие и многочисленные изменения, происходящие в мире в последние полтора десятилетия, государственный суверенитет по-прежнему является основой конституционного строя большинства государств. В отличие от ситуации, сложившейся после заключения Вестфальского мира в 1648 году, сегодня объем суверенитета демократических правовых государств существенно ограничен внутренними и внешними факторами, а также правовыми нормами. Однако положения, закрепленные Вестфальскими мирными договорами, остаются незыблемыми, в том числе и в Российской Федерации. Это - верховенство, независимость и самостоятельность государственной власти на территории государства, независимость в международном общении, обеспечение целостности и неприкосновенности территории.

Сейчас много говорят о необходимости пересмотра ряда международно-правовых норм и принципов. Речь в первую очередь ведут о пункте 7 статьи 2 главы I Устава Организации Объединенных Наций, в котором провозглашается принцип невмешательства «во внутреннюю компетенцию любого государства».

Принципы соблюдения государственного суверенитета предлагается заменить принципами управления глобальной безопасностью, а их осуществление возложить на «обновленную» ООН и ее Совет Безопасности. При этом как-то забывается, что сама ООН возникла и существует только благодаря воле суверенных государств, поставивших цель впредь не допускать всемирных катастроф, подобных Второй мировой войне.

Вместе с тем ООН является наследницей Вестфальской политической системы, в рамках которой сформировались и начали активно действовать первые межправительственные и международные неправительственные организации. Две мировые войны ХХ века не смогли поколебать данную систему, существенно окрепшую после создания ООН. И вот теперь, в начале XXI века, и особенно после событий 11 сентября 2001 года, возникла самая серьезная и вероятная угроза существованию Вестфальской системы, а значит и самих основ конституционного устройства суверенных государств.

Вестфальскую систему критикуют по двум направлениям. Во-первых, права человека и права нации на самоопределение противопоставляются принципам государственного суверенитета и территориальной целостности. Во-вторых, национальные государства упрекают в неспособности обеспечить эффективное управление в условиях глобализации.

Чем чреват первый подход, известно: достаточно хотя бы вспомнить распад СССР и Югославии. Возможно, именно этот трагический опыт и способствовал тому, что сейчас опаснейшая тенденция, ставящая под сомнение принцип суверенитета и способная, в частности, уничтожить единую российскую государственность, в значительной степени преодолена.

Правда, говорить о том, что центробежные силы в России утратили свою динамику, преждевременно. Ведь до сих пор, даже после президентских выборов 2004 года, из уст отдельных региональных руководителей время от времени раздаются слова о необходимости строить федерацию на «разделенном суверенитете». И это несмотря на принятое Конституционным Судом (КС) решение, обязывающее субъектов Российской Федерации исключить из своих конституций положения о суверенитете. Согласно позиции КС, «Конституция не допускает другого носителя суверенитета и источника власти, кроме многонационального народа России, и, следовательно, не предполагает какого-либо иного государственного суверенитета, помимо суверенитета РФ. Суверенитет Российской Федерации, в силу ее Конституции, исключает существование двух уровней суверенных властей, находящихся в единой системе государственной власти, которые обладали бы верховенством и независимостью. То есть не допускает суверенитета ни республик, ни других субъектов Российской Федерации».

Когда сегодня спрашивают, что было самым опасным за прошедшие десять лет действия нашей Конституции, я безо всяких колебаний отвечаю: реальная опасность развала страны. Не дефолт, не все увеличивающееся социальное неравенство, не рост бедности и социальных пороков - преступности, пьянства, наркомании и проституции, а именно распад страны. Потому что, если все иные социальные кризисы и антисоциальные явления можно пережить и преодолеть, то разрушение государства - невозможно.

Только Конституция позволила остановить развал Российской Федерации. Она является практически единственной высшей универсальной формой легитимации пространства России в ее нынешних пределах. Ничто другое так не объединяет страну, власть, людей. Поэтому в обеспечении ее стабильности, укреплении и развитии конституционного контроля за органами и учреждениями публичной власти я вижу главную задачу Конституционного Суда.

Вследствие правовой необразованности и прямого правового нигилизма вновь звучат голоса о необходимости «подправить» Конституцию. Поправки, конечно, могут быть, но их вносят тогда, когда они диктуются объективными социальными условиями или ходом самого исторического развития, а не желанием одной группы людей угодить другой, вышестоящей. Честно говоря, пока изо всех целей, лежащих в предложениях по изменению Конституции, я не вижу таких, которых нельзя добиться в рамках действующего Основного закона. Хочется сказать тем, у кого не проходит реформаторский зуд: меняйте кодексы, федеральные законы, подзаконные акты, создавайте эффективные организационные структуры, внедряйте новые информационные технологии, находите иные формы контроля, но не покушайтесь на Конституцию.

Обеспечение стабильности Конституции отнюдь не означает, что Конституционный Суд должен быть только «хранителем древности». Наоборот, в быстро меняющемся, во многом непонятном мире, в который человечество вступило в XXI веке, Конституционный Суд должен действовать, как говорят специалисты в области информатики, «в режиме реального времени», должен оставаться хранителем «живой» Конституции.

Эту важнейшую в правовой системе России задачу Конституционный Суд выполняет посредством интерпретации и толкования положений Основного закона, прежде всего его фундаментальных принципов и ценностей - особенно в сфере основополагающих прав. Конституционный Суд выявляет смысл (дух) тех или иных положений Конституции, заложенных в ней норм, принципов и ценностей, развивает правовой вектор и наполняет установленные ею нормы, а тем самым и всю правовую систему более глубоким содержанием.

Преодолеть негативные последствия распада государств может помочь международный регламент выхода той или иной национально-территориальной единицы из состава суверенных государств. Без такого регламента мировое сообщество каждый раз будет стоять перед трудной дилеммой: как классифицировать события - как следствие национально-освободительного движения или как проявление сепаратизма, сопряженного с терроризмом? Формула данного регламента должна основываться только на признании принципов суверенитета, заложенных в конституциях суверенных государств. То есть стороны национально-политического противоборства обязаны отказаться от взрывов, убийств и захвата заложников и взять на вооружение обращение к международно-правовым процедурам, которые предстоит еще выработать.

Существует и второе направление наступления на Вестфальскую систему: национальные государства, мол, неспособны обеспечить эффективное управление в условиях глобализации. В данной связи выдвигается идея управления по сетевому принципу и построения по тому же принципу организаций, призванных решать глобальные проблемы.

Идеологи «сетевых структур» признают, что «новое мышление» не застраховано от серьезных просчетов. C точки зрения такой идеологии, «под снос» предназначено все: Вестфальская система, государственные суверенитеты, территориальная целостность и, следовательно, сложившаяся система международного права. И это окажется той необходимой ценой, которую надо будет заплатить.

Отказ от Вестфальской системы мироустройства, помимо всего прочего, приведет к тому, что политика, требующая механизма многосторонних согласований (мультилатерализм), будет вытеснена (и уже, после 11 сентября 2001 года, вытесняется) в одностороннем порядке эгоистической политикой (унилатерализм). В неправовом мировом хаосе действует лишь одно право - право сильных и агрессивных: сверхдержав и диктаторов, лидеров мафиозных и террористических сообществ.

В американской политической аналитике все чаще встречается словосочетание «мягкие суверенитеты». «Право этносов и регионов на самоопределение» и «гуманитарные интервенции» противопоставляются национальным суверенитетам.

Более того, уже имеется агрессивное «научное» обоснование уничтожения Вестфальской системы. Один из работающих в данном направлении американских идеологов Майкл Гленнон полагает, что «создатели истинно нового мирового порядка должны покинуть: воздушные замки и отказаться от воображаемых истин, выходящих за пределы политики, таких, например, как теория справедливых войн или представление о равенстве суверенных государств. Эти и другие устаревшие догмы покоятся на архаических представлениях об универсальной истине, справедливости и морали... Крайне разрушительной производной естественного права является идея равной суверенности государств... Отношение к государствам как к равным мешает относиться к людям как к равным». Логика подобного подхода ясна, а позиция более чем откровенна: любое национальное право архаично и не требует защиты. Нет «архаичной» морали (а значит, нет никакой морали), нет и права, «соответствующего политике». Есть уничтожение международной и национальной законности как таковой.

Вестфальская система ставится под сомнение и рядом международных соглашений, в рамках которых значительные объемы государственного суверенитета делегируются либо наднациональным органам, либо тем или иным субъектам в рамках одного и того же государства. Примеры первого - Маастрихтский договор 1992 года и первое «сетевое государство» - Евросоюз. Уже сейчас есть мнения о том, что европейская экономика будет находиться в состоянии «полустагнации» до тех пор, пока Европа не преодолеет синдром национального государства, корнями уходящий в эпоху Вестфальского мира и поныне остаюшийся нормой международного права. Естественно, что при данном подходе деятельность парламентов стран - новых членов Евросоюза может быть сведена к декоративным процедурам. Пример второго - «принцип субсидиарности», согласно которому проблемы должны передаваться на тот низкий уровень, на котором имеются ресурсы и возможности для их решения.

Сама ООН разрывается между жесткой Вестфальской интерпретацией государственного суверенитета, с одной стороны, и возрастающим влиянием международного гуманитарного права и прав человека, которые ограничивают власть государственных лидеров над гражданами своих стран, - с другой. На что указал Генеральный секретарь ООН Кофи Аннан после того как в 1999 году - без санкции Совета Безопасности - была развязана война в Косово.

Сегодняшняя опасная тенденция ведет к тому, что конкретные политические понятия «государство» и «граница» вытесняются юридически неопределенными, не имеющими опоры ни в одном праве географическими и социально-экономическими терминами.

Отсюда и насущная потребность в тщательном анализе международным сообществом специалистов по конституционному праву современного понятия полноценного суверенитета. Причем анализ этот должен учитывать как императивы либеральной демократии, так и необходимость обеспечивать все компоненты сильной и правовой (именно правовой) власти. От него сейчас зависит сохранение и укрепление мировой субъектности суверенных государств во всех ее измерениях - политическом, экономическом, социальном.

Вопросы терминологии имеют отношение и к пересмотру названного выше положения Устава ООН о невмешательстве во внутреннюю компетенцию суверенного государства. Тем более важно определить, что входит в такую компетенцию, а что может быть отнесено к компетенции наднациональных органов, в частности ООН. Процесс определения компетенций не может быть простым. Нельзя руководствоваться упрощенными формулами типа «государства-изгои» или «несостоявшиеся государства». Как показала мировая практика начала XXI века, подобные формулы годятся не для конструирования международно-правовых норм, а лишь для поверхностного политологического анализа. Упрощенные схемы не ведут к простым и правильным решениям, а наоборот отвлекают от глубокого и всестороннего анализа.

Что касается нормативного определения перечня ситуаций, при которых может быть ограничен государственный суверенитет, то и здесь возникает больше вопросов, чем ответов. И, прежде всего потому, что данную ситуацию можно создать искусственно. Различные политические силы, спецслужбы, террористические и мафиозные организации накопили в этом плане большой опыт.

События 11 сентября 2001 года не только положили начало масштабным атакам на национальные суверенитеты и целостность государств, но и подтолкнули наступление еще на один из элементов конституционных основ - права человека. Такое наступление прокатилось практически по всему миру - от США и Европы до Юго-Восточной Азии. Были приняты жесткие антитеррористические законы, ограничивающие права граждан.

К примеру, Президент США подписал Акт о патриотизме, а Конгресс страны его единодушно утвердил. Данный нормативный документ во многом урезал демократические права американских граждан и СМИ, но одновременно расширил права спецслужб. Правозащитники США попытались этот законодательный акт опротестовать. Но в ответ Особый апелляционный суд страны еще более расширил права Министерства юстиции (именно Минюсту подчиняется ФБР) по тайному прослушиванию телефонных разговоров и всему комплексу оперативных мер по электронному слежению за «подозрительными лицами».

Но это далеко не все. Пентагон создает не имеющую аналогов в мире автоматизированную систему сбора персональной информации под названием «Тотальная информированность», включающую электронную почту, данные о кредитных картах и банковских операциях, сведения о путешественниках и туристах, в которой коммерческие базы данных объединяются с государственными досье, в том числе с данными спецслужб.

В Германии спецслужбы тоже получили сверхполномочия - и в частности возможность проверять банковские счета людей, даже ни в чем не подозреваемых. В Великобритании разрешено на неопределенное время задерживать иностранцев, причем судебной санкции в таком случае не требуется. В Бельгии принят закон, позволяющий полиции проводить так называемые «мягкие расследования» в случаях, когда существуют подозрения насчет готовящегося преступления, но у следствия не хватает конкретной информации для предъявления обвинения.

Само по себе принятие подобных законов, конечно, конституционным основам государств, их принимающих, не угрожает. Чаще всего это вполне адекватная реакция на все более разрастающиеся проявления терроризма, организованной преступности, наркобизнеса и незаконной миграции - словом, на все то, что принято называть новыми вызовами и новыми угрозами человечеству.

Другое дело - до каких пределов можно идти в ограничении конституционных прав человека? Где та черта, за которой сокращение прав человека превращается в их отрицание? Во имя чего и кого предпринимаются подобные шаги? Как обеспечить баланс безопасности государства и соблюдения прав человека? Нам, очевидно, важно не только не выпасть из глобального пространства, в котором мы уже пребываем, но и построить с ним взаимовыгодные отношения открытости. Причем необходимо точное понимание степени связанного с открытостью риска. Речь идет о риске раствориться в нынешнем далеко еще не определившемся мире, об опасности вобрать в себя и воспроизвести на собственной территории неправовой хаос, наступающий на мировую политическую систему.

Мир преображается, но не становится ни лучше, ни хуже - он становится другим. Перемены, происходящие на планете, диктуют необходимость изменения международно-правовых норм, которые в свою очередь регулировали бы новые явления и процессы. Важно, чтобы эти изменения не заслонили самого главного, во имя чего они проводятся, - человека с его правами и свободами.

Еще одна угроза стабильности Конституции в современном мире связана с реализацией конституционного принципа «социального государства». Термин «социальное государство» - отнюдь не проявление посткоммунистической идеологии. В конституциях Испании, ФРГ, Франции, Турции он закреплен довольно давно. Суть его заключается в стремлении к созданию равных возможностей для всех членов общества. Социальное государство подразумевает проведение социальной политики, признающей за каждым членом общества право на такой уровень жизни, включая пищу, одежду, жилище, медицинский уход и социальное обслуживание, который необходим для поддержания здоровья и благосостояния его самого и его семьи.

Можно ли с данных позиций назвать многие государства, в том числе и Россию, социальными? С полной ответственностью хочу заявить «нет». Процессы глобализации сделали богатые страны еще богаче, а бедные - еще беднее. К последним относятся и страны так называемого «переходного периода», в том числе и Россия.

В опубликованном Всероссийским центром изучения общественного мнения (ВЦИОМ) докладе «Россия накануне президентских выборов» особо подчеркивается, что граждане задачей номер один для будущего главы Российского государства ставят задачу решения проблемы бедности.

Напомню: пятая часть населения нашей страны сейчас находится в зоне нищеты. И потому задачу преодоления бедности и роста благосостояния россияне ставят выше, чем задачу экономического подъема и роста производства. Однако без успеха реформ в социальной сфере, включая полномасштабную реформу системы заработной платы, ее решить не удастся.

Следующий вывод социологов касается отношения респондентов к социальной роли государства. В обществе, говорят ученые, зафиксирована острая потребность в «возвращении» государства - особенно в те сферы, откуда оно фактически в 90-е годы ушло, но где сейчас жизненно необходимо, - культура, наука, образование, общественная мораль, защита старости и детства, личная безопасность граждан, повышение уровня медицинского обслуживания, улучшение качества и повышение доступности образования, жилищных условий, создание рынка доступного жилья. Все это стало следствием ослабления в последнее время внимания государства к социальным проблемам, а также того факта, что само «социальное бремя» распределяется крайне неравномерно.

Думаю, что принцип «социального государства» можно и нужно обеспечивать правовым путем, в том числе и с помощью законодательных ограничений на проведение социально-экономических реформ, нарушающих конституционные права и свободы граждан.

Я понимаю, что простых и сиюминутных решений нет. Право должно действовать во многом тогда, когда просчитан социально-экономический эффект, когда прогноз последствий тех или иных изменений будет работать не на увеличение неравенства, а на его заметное (заметное для простых граждан) сокращение.

Как данного результата достичь экономически? Здесь, в сфере экономики, вопрос о праве и социальной справедливости как главных принципах правовой трансформации российского общества оказывается проблемой, которую придется решать при помощи сложных и далеко не очевидных компромиссов и последовательных приближений.

Четвертая угроза связана с обеспечением конституционного принципа «правового государства». Подобную угрозу можно назвать главной, потому что ее суть - в существовании правового государства в условиях нападок на суверенитеты, целостность государств, права человека и размывания социальной справедливости как основы социального государства. Такая опасность реальна для многих стран, но особенно, как я уже ранее отмечал, для тех, которые сложились на постсоветском пространстве.

Я бы хотел немного поразмышлять о том, что реально надо противопоставить самой важной комплексной угрозе. Естественно говорить я буду, обращаясь, прежде всего, к российской действительности.

Правовое государство - безусловная цель, к которой за десятилетие действия нынешней Конституции мы достаточно серьезно продвинулись. Но сказать, что она полностью достигнута, ни один ответственный гражданин, увы, не сможет.

Правовое государство невозможно без правового общества. А российское общество опять-таки правовым назвать пока нельзя. Тем не менее, результаты, полученные в правовой сфере за всю постсоветскую эпоху, действительно значимы. Но одновременно я вижу, насколько они все еще далеки от правового идеала. Также я замечаю, насколько это тормозит реальное развитие России, какие создает риски и угрозы.

Отсюда вполне логичен вопрос о необходимости проведения полномасштабной правовой реформы. Если же правовую реформу не форсировать, то, вполне очевидно, что начнут буксовать и все остальные. Причем очень скоро.

Какое конкретное содержание я вкладываю в понятие «правовая реформа»? Какие ее направления считаю приоритетными?

Я бы выделил три основные задачи и одновременно три направления правовой реформы:

- правовая трансформация общества;

- трансформация и стабилизация системы права;

- реализация жесткой и устойчивой системы правоприменения и обеспечения доступа граждан к правосудию.

Подчеркну, что это именно «триединая», системная задача, требующая комплексного и одномоментного подхода. Для ее реализации, на мой взгляд, необходимо решить три крупные проблемы.

Первая - качество, современность и последовательность законодательства. Судя по обращениям в Конституционный Суд, которые приходится разбирать практически ежедневно, у нас еще очень много некачественных законов. Некоторые из них даже видимым образом противоречат и букве, и духу Основного закона страны.

К тому же нередко принимаются законы, противоречащие обязательным для России общепризнанным принципам и нормам международного права. Наконец, немало законов принимается под давлением лоббистских «групп интересов», противоречащих базовым приоритетам общества и государства.

Объективный факт, от которого невозможно отмахнуться, - недостаточная квалификация и недостаточный опыт значительной части российских законодателей.

Как же нам быть?

Во многих странах вопрос уже давно решается путем тщательного обсуждения законопроектов в профессиональном сообществе и (причем публично!) в обществе в целом, затем в дискуссиях (вместе с независимыми юристами) во фракциях и профильных комиссиях парламентов и лишь после этого на общепарламентских дискуссиях.

Только так можно свести к минимуму возможность появления «плохих» законов и риск возникновения правовых коллизий, которые в своих корыстных целях используют всякие недобросовестные лоббисты, коррупционеры и политические авантюристы.

Вторая проблема российского права - нестабильность законодательства. Конечно, ее можно отнести к неизбежным последствиям «послереволюционных» форсированных реформ, которые все еще проводятся в России. Но и здесь явный перебор. Например, не так давно принятые кодексы - Уголовный, Уголовно-процессуальный, Налоговый (равно как и многие другие законодательные акты) - уже оказались измененными чуть ли не наполовину. При этом одни дефекты исчезли, но появились другие. К тому же все кодексы плохо увязаны между собой, что создает взаимные правовые коллизии.

Стабильность Конституции и всей основанной на ней правовой системы - залог социальной, политической, экономической и, в конечном счете, государственной устойчивости. И, как ни парадоксально звучит, гарантия развития.

Не может быть эффективного индивидуального, корпоративного, государственного планирования и прогнозирования, если неизвестно, как прогнозы и планы будут соотноситься с законами завтрашнего дня. Не может быть устойчивости развития, если нет эффективного планирования и прогнозирования. Даже чисто психологически: не могут человек, сообщество, общество нормально действовать, если не знают«условий игры» на завтра.

Третья проблема - юридически грамотные кадры, отсталые правосознание и юридическое образование. Юридические кадры в нынешней России крайне недостаточны и по количеству, и по качеству. А высококвалифицированные юристы - вообще в острейшем дефиците. Юридическая наука как таковая не обеспечена специалистами той квалификации, которая позволила бы решать грандиозную задачу создания новой правовой системы. Между тем студентов необходимо обучать «праву завтрашнего дня» (я имею в виду концепцию «опережающего юридического образования»).

Проблемы юридического образования в полной мере касаются не только судей и работников правоохранительных органов. Они касаются и чиновников, и предпринимателей, и военных, и всех без исключения граждан РФ. По сути, нам придется воссоздать широкую сеть современного правового сознания: от полноценного правосознания юридического сообщества через правосознание всех ветвей власти - к правосознанию массовому.

О правовом сознании власти надо сказать отдельно. Если правящая элита будет стремиться создавать удобное (под себя) право, то любая правовая реформа станет не более чем фикцией.

Подобное единство достигается лишь тогда, когда и массовое, и властное правовое сознание учитывают простую истину: Конституция - это генеральное соглашение между всеми социальными группами (включая власть, бизнес, общество в целом) о фундаментальных правилах, по которым живет страна. Не случайно в буквальном переводе «Конституция» означает устроение.

У нас, в России, массовое правосознание пока находится в зачаточном состоянии. В данных условиях риск ослабления конституционных принципов демократического правового социального государства вполне реален и крайне опасен.

Нынешняя российская юридическая реальность очень сложна и противоречива. Но именно в ней нам приходится жить сегодня. Именно в ней нам придется строить другую, более благополучную, действительность. Строить, точно понимая необходимость единства права и правды. Сознавая, что краеугольный камень такого единства - Конституция.

Сегодня часто обсуждают различные типы безопасности, которым в мировом развитии необходимо уделять особое внимание. Но первостепенные позиции в этом ряду, на мой взгляд, призвана занять правовая конституционная безопасность - безопасность личности, общества, государства.

Составной частью конституционной безопасности должна явиться разработка государственной антикоррупционной политики. В уже упомянутом мною докладе ВЦИОМа «Россия накануне президентских выборов» отмечается, что борьба с коррупцией во власти занимает второе место (после преодоления бедности) в требованиях россиян к главе государства.

Именно поэтому она становится одним из основных направлений внутренней политики (что однозначно вытекает из преамбулы Указа Президента РФ ? 1384 от 24 ноября 2003 года, на основании которого при глава Российского государства и был создан Совет по борьбе с коррупцией, включивший в свой состав Председателя Правительства, председателей обеих палат парламента, председателей Конституционного, Верховного и Арбитражного судов).

В российском законодательстве определения коррупции нет. Но принято считать, что термин «коррупция» происходит от латинского «corruptio» (в переводе - «порча», «разложение», «совращение», «подкуп»). По смыслу точно, но для юриста, безусловно, недостаточно.

В свою очередь мировое сообщество выработало юридически четкие определения криминальных проявлений коррупции. Они содержатся в таких документах, как Конвенция Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию (1999), Конвенция ООН против транснациональной организованной преступности (2000) и Конвенция ООН против коррупции (2003). Наша страна все эти документы подписала, но пока что их не ратифицировала. Кроме того, по непонятным причинам Россия не участвовала в подписании Конвенции Совета Европы по гражданско-правовой ответственности за коррупцию (1999).

Другими словами, отечественное законодательство до сих пор не приведено в соответствие с международными нормами, что необходимо сделать в кратчайшие сроки, поскольку в Конституции РФ закреплен приоритет норм международного права. Причем менять придется не только Уголовный кодекс. Ратификация конвенций ООН заставит нас усовершенствовать уголовное, уголовно-процессуальное, административное, оперативно-розыскное, гражданское, банковское и иные виды законодательства.

Согласно Конвенции ООН против коррупции, к криминальной коррупции, прежде всего, относится подкуп должностных лиц, представляющих национальные и международные публичные организации. Признаки подкупа, а также вымогательства в документе подробно описаны. Кроме того, Конвенция к коррупции относит: хищение, неправомерное присвоение или иное нецелевое использование имущества публичным должностным лицом; злоупотребление влиянием в корыстных целях; злоупотребление служебным положением; подкуп в частном секторе; хищение имущества в частном секторе; отмывание доходов от преступлений; воспрепятствование осуществлению правосудия; незаконное обогащение (то есть значительное увеличение активов должностного лица, превышающее его законные доходы, которые он может различным образом обосновать).

Последняя норма - наиболее жесткая. Но если она появится в УК РФ, то начнет действовать не сразу, поскольку в соответствии с Конституцией (часть 1 ст. 54), «закон, устанавливающий или отягчающий ответственность, обратной силы не имеет». Однако необходимо определить точку отсчета, начиная с которой применение нормы должно стать неукоснительным.

Ратификация международных конвенций - очень важная для России процедура. Однако вовсе не обязательно ее дожидаться. В борьбе с коррупцией нужно действовать по принципу «здесь и сейчас». Тем более, что в нашей стране уже наработан определенный опыт. Так, например, в Калининградской области с августа 2002 года действует разработанный депутатами областной Думы с участием международной общественной организации «Трансперенси интернешнл» закон о порядке предоставления информации органами государственной власти, регулирующий механизмы доступа граждан к официальным документам и материалам, к участию в заседаниях органов государственной власти, а также случаи ограничения доступа. По моему мнению, этот региональный закон мог бы стать основой для принятия соответствующего федерального законодательства.

В настоящее время на федеральном уровне разработан весьма добротный законопроект «Основы законодательства об антикоррупционной политике», кстати, положенный в основу модельного закона с аналогичным названием, принятого Межпарламентской Ассамблеей СНГ 15 ноября 2003 года. Правда, базируясь на ряде важнейших положений Конвенции ООН против коррупции, целесообразно внести существенные изменения уже и в данный документ.

Еще один перспективный законопроект, рассматривающий вопросы парламентского контроля (парламентских расследований), подготовлен по инициативе общественной организации - Национального антикоррупционного комитета.

Сейчас все чаще говорят о том, что необходимо проводить экспертизу как действующих, так и разрабатываемых законов на предмет их коррупционности. И главная проблема здесь - критерии экспертизы, где многое зависит от идеологических установок самих экспертов. К примеру, одни специалисты признаки коррупционности увидят в попытках усилить государственный контроль в той или иной сфере экономики, другие, наоборот, в стремлении этот контроль ослабить. Но существует и критерий, практически признанный всем экспертным сообществом. А именно: закон создает простор для коррупции, если в нем много отсылочных норм, дающих возможность «плодить» подзаконные акты. Чем, в частности, грешит новый Таможенный кодекс, который, как и старый, часто отсылает к ведомственным инструкциям и приказам. А они в свою очередь не дают ответа на многие вопросы и уводят участников таможенных отношений во внеправовое поле.

Надо признать, что проблема антикоррупционной экспертизы в нашей стране весьма активно разрабатывается различными научными центрами. Наиболее интересные рекомендации независимо друг от друга подготовили НИИ при Генеральной прокуратуре, Фонд «ИНДЭМ» и Высшая школа экономики - все их с успехом можно использовать в практике антикоорупционной деятельности.

Меня часто спрашивают: почему Председатель Конституционного Суда вошел в Совет при Президенте РФ по борьбе с коррупцией? Отвечу вопросом на вопрос: а может ли Конституционный Суд оставаться в стороне от борьбы с коррупцией, если это антисоциальное явление нарушает основные конституционные права и свободы человека и гражданина? Такие, например, как: равенство всех перед законом и судом (ст. 19 Конституции РФ), свобода и личная неприкосновенность граждан (ст. 22), неприкосновенность частной жизни, личной и семейной тайны, защита своей чести и доброго имени (ст. 23), свобода передвижения, выбора места пребывания и жительства (ст. 27), право частной собственности (ст. 35 и 36), право на жилище, охрану здоровья и медицинскую помощь (ст. 40 и 41), право на образование (ст. 43). Ибо речь идет о нарушении самых насущных прав граждан.

К слову, по итогам опроса, проведенного в России Институтом Гэллэпа, сфера здравоохранения по уровню коррумпированности оказалась на третьем после политических партий и правоохранительных органов месте, а образование - на четвертом. Коррупция в медицине, образовании, ГАИ - из разряда так называемой «бытовой коррупции». Но есть и «системная», связанная с оргпреступностью коррупция, наносящая колоссальный ущерб бюджету государства. По некоторым оценкам, в результате коррупционных отношений за последние пятнадцать лет из России по «черным» и «серым» схемам за рубеж утекли сотни миллиардов долларов.

Если говорить о приоритетах рассмотрения вопросов Советом при Президенте РФ по борьбе с коррупцией, то я бы их выстроил в следующий ряд.

1. Выполнение нашей страной международно-правовых обязательств по борьбе с коррупцией, включая ратификацию соответствующих конвенций.

2. Создание концепции антикоррупционной политики.

3. Разработка концепции государственной службы.

4. Доработка и скорейшее принятие закона «Основы законодательства об антикоррупционной политике».

5. Определение места антикоррупционных мер в административной реформе и реформе правоохранительных органов и спецслужб.

Заканчивая выступление, хочу еще раз напомнить, что мы в России строим современное либеральное демократическое общество и рыночную экономику. Это требует активной интеграции нашей страны во все мировые процессы. Такую интеграцию должны обеспечить Конституция и ее точная, но в то же время гибкая интерпретация Конституционным Судом. Причем, обеспечивая интеграцию, нельзя позволить размыть российский государственный суверенитет чужими интересами и правовым хаосом, ограничить права и свободы граждан.