Институт социально-политических исследований Российской академии наук

Казалось бы, совсем недавно мы, свидетели
и участники хрущевской 'оттепели',
еще только входили в жизнь, и вот ныне
наше поколение ее завершает.
'Мы теперь уходим понемногу:', –
так сказал поэт. Но, уходя, хочется
оглянуться не во гневе и рассказать идущим
нам на смену о прожитом и пережитом,
в надежде, что им будет интересно
понять наше время и посмотреть
на него нашими глазами.

В 2004 году исполняется тридцать лет с начала нашей совместной с Виленом Николаевичем Ивановым работы. Именно работы, а не знакомства. Никто не будет возражать против того, что срок достаточный, и не только с точки зрения его профессиональных качеств, но, прежде всего, личностных.

Было время, когда мы работали вместе в одном и том же качестве - заведовали отделами в Институте социологических исследований АН СССР; было время (1983-1988 годы), когда Иванов трудился в качестве директора этого Института. С 1981 года по 2003 год директором вновь созданного Института социально-политических исследований РАН работал я, а Вилен Николаевич состоял в должности заместителя директора. Эти служебные перестановки позволили нам проверить наши отношения на человеческую прочность. И сегодня я с полной уверенностью могу сказать, что они выдержали испытание временем. Даже тогда, когда мы были в чем-то друг с другом не согласны, мы не показывали этого, ставя интересы дела выше личных амбиций.

Конечно, человек раскрывается не сразу. Не сразу проявил свои разносторонние способности и таланты и Вилен Николаевич. Придя в академическую среду из среды военной, он испытывал естественные трудности, связанные с адаптацией и новым для него характером решения задач. Но он успешно их преодолел, причем практически без посторонней помощи, хотя и академическое начальство, и отделы ЦК КПСС (в первую очередь – Отдел науки и Отдел пропаганды) относились к нему хорошо. Иванов быстро завоевал авторитет в коллективе, и это сделало возможным его работу и после ухода с поста директора Института социологических исследований.

Фундаментальная теоретическая подготовка позволила Иванову успешно изучать различные по содержанию проблемы (а также руководить исследованиями). В его работах всегда ощущалась органическая связь с практикой. Они всегда были востребованы. Сегодня мне приятно сознавать, что в свое время я поддержал кандидатуру Вилена Николаевича Иванова для избрания его членом-корреспондентом РАН. Он также был и в числе тех, кто создавал и Российскую Академию социальных наук, и журнал 'Наука. Политика. Предпринимательство' (став сначала заместителем главного редактора, а затем его главным редактором).

Когда появился первый сборник стихов Иванова, это стало для меня откровением. Все последующие я читал с неослабевающим интересом, полностью одобряя подход автора к нашей действительности (в том числе и эпиграммы на меня).

В преддверии юбилея хочется о многом вспомнить и о многом рассказать, что Вилену Николаевичу вполне удалось в его нынешней книге. Молодому читателю интересно будет узнать о подлинных событиях и фактах, уже ставших достоянием истории. Как становилась социологическая наука, как укреплял свои позиции Институт социологических исследований (с мая 1988 года - Институт социологии), как складывались отношения между сотрудниками, как возникали новые научные проекты - об этом и многом другом повествует книга Иванова.

Для читателей-коллег 'в годах' приятно будет окунуться в прошлое, вспомнить своих товарищей и сослуживцев. Тем более что некоторые из них ушли из жизни, но они не забыты, и о них тоже рассказано в книге. Конечно, далеко не все поведал нам автор, многих 'пощадив'. И в этом тоже проявляется характер Иванова, его отношение к людям, коллегам, соратникам.

Я уверен, что книга будет читаться с нескрываемым интересом. Нас, 'шестидесятников', становится все меньше. Тем ценнее свидетельства очевидцев и участников довольно сложных событий и перемен в нашей жизни, особенно когда о них повествует человек, поработавший в разных сферах и знающий немало о каждой из них.

Поздравляю юбиляра со славной датой и рекомендую его книгу широкому кругу читателей и в первую очередь социологам.

Почти накануне юбилея (примерно за год) я решил написать книгу, которая была бы интересна многим, а не только коллегам. Мне представлялось, что такая книга не должна быть слишком 'рациональной', в ней должно присутствовать и эмоциональное (лирическое) начало. И хотя появление книги приурочивалось к юбилею (а значит, в ней неизбежен хотя бы краткий рассказ о моем 'боевом пути', отнюдь не поэтическом), я решил включить в нее стихи, написанные и совсем недавно. Не потому, что они автобиографичны, а потому, что они дополняют вполне прозаическое повествование какими-то лирическими моментами, передают переживания и чувства автора, его отношение к событиям - не только общественным, но и личным.

Со временем, работая над поэтической частью книги, я пришел к выводу, что ее следует опубликовать отдельно - двумя самостоятельными сборниками, получившими название 'С Любовью' и 'С Верой'. Первый - сугубо лирический, второй - стихи о современниках и эпиграммы на них. Третья книга - 'С Надеждой' (записки юбиляра-'шестидесятника') - собственно, и есть воспоминания о различных эпизодах моей жизни, которые, несомненно, могут быть интересны читателю и которые составляли важные моменты в моей биографии. Это - своего рода 'счастливые моменты', о которых некогда писал Н. Бердяев, называя их так, хотя счастье как таковое он не считал возможным (см.: Бердяев Н. Самопознание: опыт философской автобиографии. - М., 1991. - С. 303).

За все, пусть и небольшое, время написания книги, главным образом ее прозаической части (лето 2003 года и начало 2004-го), меня не покидало сомнение: будет ли она достаточно интересной? В процессе работы меня укрепила мысль А. Горького о том, что каждый человек может написать хотя бы одну интересную книгу - и это будет книга о его жизни. Но книга 'о жизни' требует много времени, которым я, к сожалению, не располагал.

И потому я написал ее в жанре записок, не претендуя на полноту изложения. События, о которых здесь идет речь, если и нельзя отнести в полной мере к счастливым моментам, то к интересным, думаю, отнести можно. Дневников как таковых я никогда не вел. Однако, работая в Академии наук (сначала СССР, потом - России), я постоянно пользовался еженедельными рабочими календарями, и у меня сохранились многочисленные, хотя порою и краткие, записи о происходящем. В работе над книгой они мне были очень кстати. Ибо я везде старался быть предельно точным.

Когда наши потомки зададутся вопросом: что это было за время - конец XX и начало XXI столетия? - мы должны предложить им свой вариант ответа. Может быть, он будет не совсем точен. Как известно, 'большое видится на расстоянии' (С. Есенин). А то, что это время было 'большим', сомнений нет. Страна волею судьбы сделала 'рывок назад' и вновь оказалась в капитализме, причем в примитивном, диком, криминальном.

Как это случилось - вопрос особый. Но это случилось, и мы оказались в новой, непривычной и неожиданной для себя ситуации, что не могло не сказаться на нашем мировосприятии, социальном самочувствии, настроении, симпатиях и антипатиях. Об этом немало написано в научной прозе; я же попытался кое-что на данную тему сказать в 'научных стихах', то есть в стихах, содержащих оценку происходящего и личностей, влияющих на ситуацию (объектом моего творчества стали политики, ученые, деятели литературы и искусства). Эти 'научные стихи' почти полностью совпадают с тем, что я написал в своих статьях и книгах о современной России (в частности, в книге 'Россия: обретение будущего').

Мои записки - как 'непричесанные мысли' (Ежи Лец), но они о том прошлом, которое осталось в памяти, сохранилось в записных книжках, рабочих планах и календарях. О них можно сказать: 'Я в этом участвовал. Я это знаю. Я это помню'.

(:) Жизнь человека, а мужчины в особенности, - прежде всего, служение Делу. Но жизнь - не только дело, не только работа, но и увлечения, досуг и многое другое, связанное и не связанное с нею.

В своей книге я рассказал кое-что и о первом, и кое-что о втором. Мне думается, что такой подход делает 'юбилейную' книгу более интересной, а значит, и более 'читабельной'.

Я предвижу, что могут появиться как высказанные, так и невысказанные недоумения со стороны моих нынешних коллег по поводу того места, которое я отвел в воспоминаниях увлечениям (вернее, одному из них). Но: так получилось. Для себя я объясняю обращение к поэзии 'на последнем жизненном витке' во многом тем, что, будучи для меня увлечением, она открыла новые возможности сказать несколько по-иному (возможно, более доходчиво и эмоционально) о том, что стало предметом моих серьезных научных наблюдений, раздумий и анализа. В стихах я кое-что повторил и из того, к чему пришел в 'научной прозе'.

Мне близка мысль М. Монтеня: 'Несправедливо прощать молодости ее погоню за наслаждениями и мешать старости искать в них отраду. В юности я сдерживал свои бурные страсти благоразумием; в старости я добавлю к моим печальным утехам чуточку озорства' (Монтень М. Книга III. - СПб, 1998. - С. 256). Моя же толика озорства - главным образом в моих стихах. Не знаю, насколько это может быть оправданно, но надеюсь, что может, иначе в пожилые годы было бы очень скучно жить и мне самому, и тем, кто рядом.

Первое стихотворение, которое я осмелился представить на суд преподавателя литературы, было написано в 1952 году во время учебы в Киевском артиллерийском подготовительном училище и посвящалось оно В. Маяковскому. Нынче удалось из него вспомнить лишь одно четверостишие, которое я поместил в одном из сборников своих стихов.

(:) В годы комсомольской юности мною были написаны короткие стихотворения на злобу дня. Они также не сохранились. А дальше был огромный перерыв по времени. Возобновил я свое стихотворчество только во второй половине 1990-х годов, и связано это было, скорее всего, с тем, что жизнь дала какую-то совершенно новую нишу для переживаний и размышлений. На сломе эпохи возникли иные мысли и ощущения. Уходила не только эпоха социализма - с нею уходила и молодость, ее идеалы и привязанности. Уходили и заблуждения, иллюзии, надежды.

Все это тесно переплелось и стало объектом, прежде всего, научного (социологического) анализа. Дополнением к нему стала 'социологическая' поэзия, то есть поэзия, отразившая своими собственными средствами происшедшее и происходящее в жизни общества - его политический аспект, нравственные коллизии и противоречия. Конечно, все это очень условно. Серьезная поэзия - всегда синтез 'ума холодных наблюдений и сердца горестных замет' (А. Пушкин).

Такой синтез делает поэзию более привлекательной, более убедительной, хотя в глазах многих она является чем-то более 'легковесным' и менее серьезным, чем проза (тем более проза научная). Оценки здесь, вероятно, зависят от соотношения рационального и эмоционального, от глубины понимания жизненных событий и процессов. Найти нужные слова для точных формулировок в науке - дело крайне важное; найти нужное, точное и достаточно емкое слово в поэзии - еще сложнее.

Источником поэтического творчества может оказаться не только действительность в ее многообразных проявлениях, но также выводы и обобщения, сделанные исследователями, учеными разного профиля. Поэт в современных условиях имеет возможность в большей мере, чем когда бы то ни было, приобщиться к различной по смыслу и характеру информации, к ее источникам, воочию увидеть то, что отдалено от него на большое расстояние, приобщиться к миру 'виртуальной реальности'. В этом море информации он должен быть 'опытным пловцом', должен суметь увидеть главное, действительно типическое, важное и интересное. Очевидно, что для поэта, пишущего на гражданские темы, обращение к социологической литературе может быть не только полезным, но и необходимым.

Безусловно, прав поэт Г. Красников в своем утверждении, что 'в России, в русской поэзии (в отличие от западной) разговор о поэте - это разговор не о форме, не об оксфордских лекциях о просодии, не умствование в лабиринтах культурных отражений, а сшибка, спор не на жизнь, а на смерть о России, об отношениях к вечным этическим и духовным ценностям' (Красников Г. Роковая зацепка за жизнь, или в поисках утраченного неба. - М., 2002. - С. 88).

В переломные эпохи значение данных категорий в духовной жизни общества возрастает, а стало быть, возрастает и роль поэтов, занятых поисками ответов на актуальные вопросы общественной жизни.

Я вполне разделяю мысль Е. Евтушенко о том, что 'рассматривать стихи вне контекста истории нельзя' (Евтушенко Е. Я становлюсь культовой фигурой // НГ - Антракт. 11.10.2002). Они вне такого подхода будут попросту не вполне понятны читателю: непонятен будет их пафос, выраженная в них 'историческая нравственность'.

Почему потерпел поражение 'советский социализм'? Причин здесь несколько. Но одна из них заключается в том, что в его бытии была 'нравственная неправда'. Почему безуспешен у нас 'новый русский капитализм'? Потому что он оказался жесток и беспощаден и родился на основе циничного обмана. Нужна правда, нужна честь, нужна справедливость. Без этого нет будущего ни у кого. Конечно, поэзия не только тем или иным способом отражает нравственные категории. 'Контекст истории', о котором говорил Евтушенко, - категория, в первую очередь социологическая.

В своем 'юбилейном' интервью 'Независимой газете' известный ученый и писатель А. Зиновьев сказал: 'Я логик, который стал использовать результаты своих логических исследований в социологии. И социолог, который использовал результаты социологических исследований в литературе' (см.: Костюков А. Одиночество мысли. Александр Зиновьев - суверенное государство из одного человека // Независимая газета. 29.10.2002). Разумеется, речь идет о прозе, но литература - это еще и поэзия (как, впрочем, и многое другое).

Не могу сказать, что результаты собственных социологических исследований (равно как и исследований коллег) я прямо и полно использовал в своих стихах. Это очень сложно и, наверное, под силу (если под силу) большому поэту, поэту-профессионалу. Единственное, что я могу сказать в данной связи, это то, что мои стихи ни в чем не противоречили моим социологическим наблюдениям, а мои социологические наблюдения дали пищу некоторым из моих стихов, определили их сюжетную канву.

Уместно вспомнить слова Гегеля, что объективность художественного произведения состоит в том, чтобы создать 'богатую, мощную индивидуальность, в которой живы и находят свое выражение и реализацию субстанциональные моменты духа' (Гегель. Сочинения. - Т. XII. - М., 1938. - С. 286).

Как это все далеко от творчества некоторых нынешних 'художников' слова, ставящих своей главной целью шокировать читающую публику, вызвать ее скоротечное любопытство и заработать таким образом деньги, не думая о социальных последствиях своего экспериментаторства, забывая о социализирующей функции литературы в современном обществе.

Кажется, М. Пришвину принадлежит мысль о том, что поведение писателя и есть основа его творчества. Поведение - понятие очень емкое. Это не только (и не столько) череда взаимосвязанных поступков в определенных ситуациях, это и реализация мировоззрения, жизненных целей и ценностей. Именно с таких позиций следует смотреть на все, сделанное писателем или поэтом, пытаясь сделанное им оценить применительно к сегодняшней исторической ситуации.

В предложенной Вашему вниманию книге данная тема доминирующего положения не занимает. Более того, автор перед собой подобной задачи не ставит. Он главным образом касается творчества тех поэтов, стихи которых привлекли его внимание в последнее время. Здесь немало случайного. Но это так, и это многое объясняет в содержании настоящей книги.

Характеризуя состояние современной литературы и ее место в общественной жизни, писатель А. Нурпеисов с горечью отмечает: 'Смотрите, как быстро сдалась нынешняя литература, сдалась напору зла и поддалась чувству безысходности и отчаяния. Литература сейчас сама готова с упоением высмеивать всяческие идеалы или же с горечью оплакивать их невозможность в нашей проклятой жизни' (Нурпеисов А. Где найти исполина духа? // Литературная газета. 19-25.06.2002).

И все-таки смею надеяться, что это относится не ко всей литературе и не ко всем ее представителям.

Русская литература, как и наука, имеет огромный потенциал, которому еще предстоит реализоваться, преодолев тяготы смутного времени.

Сегодня я, 'итожа то, что прожил', обращаюсь к литературе как к могучему средству, с помощью которого можно рассказать о том, что не удалось раскрыть посредством категорий науки (и, прежде всего, социологии), эмоционально дополнить научные изыскания.

Весь мой жизненный путь можно разделить на две неравные части: первая главным образом принадлежит армейской службе, вторая - главным образом науке. Я не пишу 'всецело', ибо это - скорее схематическое деление. Ясно, что без первой части не было бы и второй, поскольку интерес к научной деятельности пробудился у меня в годы учебы в Военно-политической академии имени В.И. Ленина (и первое свое социологическое исследование я провел в 1964 году на полигоне Байконур); будучи преподавателем Академии, написал и свою первую книгу.

Нынче, вглядываясь в прошлое, хочу сказать, что каждый из периодов моей сознательной жизни (а второй, слава Богу, все еще есть) по-своему хорош и интересен.

Итак, уважаемые читатели, перед Вами книга, содержащая рассказ о жизни человека, достигшего солидного, по нынешним меркам, возраста, трудовой стаж которого перевалил уже за 50 лет. И эти годы вместили многое: и работу в комсомоле, и службу в армии, и преподавательскую деятельность, и занятия наукой. Но жизнь - не только общественно-полезный труд, это и многое другое, о чем в книге тоже кое-что рассказано. Ну что ж, дорогие читатели, приступим:

Публикуется с незначительными сокращениями в редакции Пресс-службы ИСПИ РАН.